Стихи Игоря Губермана

Dr. Valery Edwabny, MD, Vienna, Austria - OB/GYN, Nutritional medicine, Alternative medicine, NuTron Test. German, English, Russian.

СЧАСТЛИВЫЕ ВСЕГДА ПОТОМ РЫДАЮТ,

ЧТО ВОВРЕМЯ ЧАСОВ НЕ НАБЛЮДАЮТ

Когда в глазах темно от книг,

сажусь делить бутыль с друзьями;

блаженна жизнь – летящий миг

между двумя небытиями.

Я враг дискуссий и собраний,

и в спорах слова не прошу;

имея истину в кармане,

в другом закуску я ношу.

Когда весна, теплом дразня,

скользит по мне горячим глазом,

ужасно жаль мне, что нельзя

залечь на две кровати разом.

Покуда я у жизни – смысла

искал по книгам днем с огнем,

вино во мне слегка прокисло,

и стало меньше смысла в нем.

Зря и глупо иные находят,

что ученье – пустяк безразличный:

человек через школу проходит

из родильного дома в публичный.

Не знаю лучших я затей

среди вселенской тихой грусти,

чем полусумраке – детей

искать в какой-нибудь капусте.

Дымись, покуда не погас,

и пусть волнуются придурки –

когда судьба докурит нас,

куда швырнет она окурки.

Из лет, надеждами богатых,

навстречу ветру и волне

мы выплываем на фрегатах,

а доплываем – на бревне.

Подростки мечтают о буре

в зеленой наивной мятежности,

а взрослых влечет к авантюре

цветение первой несвежести.

Надо жить наобум, напролом,

наугад и на ощупь во мгле,

ибо нынче сидим за столом,

а назавтра лежим на столе.

Анахорет и нелюдим

и боязливец неудачи

приходит цел и невредим

к покойной старости собачей.

Какое счастье, что вокруг

живут просторно и привольно

слова и запах, цвет и звук,

фактура, линия и форма.

Все умные задним умом,

кто бил себя в лоб напоследок,

печальней грустят о былом,

чем те, кто и задним некрепок.

В столетии насыщенном тревогой,

живу, от наслаждения урча,

пугаем то всемирной синангогой,

то ржавью пролетарского меча.

Я жизнь люблю, вертящуюся юрко

в сегодняшнем пространстве и моменте,

моя живая трепаная шкурка

милее мне цветов на постаменте.

По времени скользя и спотыкаясь,

мы шьемся сквозь минуты и года,

и нежную застенчивую завязь

доводим до трухлявого плода.

Час нашей смерти неминуем,

а потому не позабудь

себя оставить в чем-нибудь

умом, руками или хуем.

С годами тело тяжелей,

хотя и пьем из меньших кружек,

и высох напрочь дивный клей,

которым клеили подружек.

Гори огнем, покуда молод,

подругу грей и пей за двух,

незримо лижет вечный холод

и тленный член, и пленный дух.

Кто несуетливо и беспечно

время проводил и коротал,

к старости о жизни знает нечто

большее, чем тот, кто процветал.

Ровесник мой, засосан бытом,

плюет на вешние луга,

и если бьет когда копытом,

то только в гневе на рога.

Сложилось нынче на потеху,

что я, стареющий еврей,

вдруг отыскал свой ключ к успеху,

не не нашел к нему дверей.

Возраст одолев, гляжу я сверху:

все мираж, иллюзия, химера;

жизнь моя – возведенная церковь,

из которой выветрилась вера.

Не грусти, что мы сохнем, старик,

мир останется сочным и дерзким;

всюду слышится девичий крик,

через миг становящийся женским.

Деньгами, славой и могуществом

пренебрегал сей прах и тлен;

из недвижимого имущества

имел покойник только член.

Счет лет ведут календари

морщинами подруг,

и мы стареем – изнутри,

снаружи и вокруг.

С каждым годом суетней планета,

с каждым днем кишение быстрее,

губят вырастающих поэтов

гонор, гонорар и гонорея.

В нашем климате, слезном и сопельном

исчезает, почти забываемый,

оптимизм, изумительный опиум,

из себя самого добываемый.

Бесплоден, кто в пОру цветения

обидчив, уныл и сердит;

гниение – форма горения,

но только ужасно смердит.

Вот человек. Он всем доволен.

И тут берет его в тиски

потребность в горечи и боли,

и жажда грусти и тоски.

Люблю апрель – снега прокисли,

журчит капель, слезой звеня,

и в голову приходят мысли

и не находят в ней меня.

Когда тулуп мой был бараном

и ублажал младых овечек,

я тоже спать ложился рано,

чтобы домой успеть под вечер.

Не всякий миг пружинит в нас

готовность к подвигам и бедам,

и часто мы свой звездный час

проводим, сидя за обедом.

Заранее думай о том,

куда ты спешишь, мельтеша:

у крепкого задним умом

и жопа болит, и душа.

Все лучшее, что делается нами

весенней созидательной порой,

творится не тяжелыми трудами,

а легкою искрящейся игрой.

О чем ты плачешь, осень бедная?

Больна душа и пуст карман,

а на пороге – немочь бледная

и склеротический туман.

Взросление – пожизненный урок

умения творить посильный пир,

и те, кто не построил свой мирок,

охотно перестраивают мир.

Чтобы в этой жизни горемычной

быть милей удаче вероятной,

молодость должна быть энергичной,

старость, по возможности – опрятной.

Как счастье ни проси и ни зови,

подачки его скупы или круты:

дни творчества, мгновения любви,

надежды и доверия минуты.

Мы сами вяжем в узел нити

узора жизни в мироздании,

причина множества событий –

в готовном общем ожидании.

Чтоб жизнь испепелилась не напрасно,

не мешкай прожигать ее дотла;

никто не знает час, когда пространство

разделит наши души и тела.

Теперь я понимаю очень ясно,

и чувствую и вижу очень зримо:

неважно, что мгновение прекрасно,

а важно, что оно неповторимо.

Счастье – что подвижны ум и тело,

что спешит удача за невзгодой,

счастье – осознание предела,

данного нам веком и природой.

Такие реки тьмы текут бурливо

под коркой соблюдаемой морали,

что вечно есть угроза их разлива

на площади, мосты и магистрали.

Любой из нас чертой неровной

на две личины разделен:

и каждый – Каин безусловный,

и в то же время – Авель он.

Беспечны, покуда безоблачен день,

мы дорого платим чуть позже за это,

а тьма, наползая сначала, как тень,

способна сгущаться со скоростью света.

Год приходит, и год уходит,

раздробляясь на брызги дней,

раньше не было нас в природе,

а потом нас не будет в ней.

Наш путь из ниоткуда в никуда –

такое краткосрочное событие,

что жизни остается лишь черта

меж датами прибытия-убытия

До пословицы смысла скрытого

только с опытом доживаешь:

двух небитых дают за битого.

ибо битого – хер поймаешь.

Как молод я был! Как летал я во сне!

В года эти нету возврата.

Какие способности спали во мне!

Проснулись и смылись куда-то.

Везде долги: мужской, супружеский,

гражданский, родственный и дружеский,

долг чести, совести, пера,

и кредиторов до хера.

Вокруг секунд каленья белого –

года безликости рябой;

часть не бывает больше целого,

но красит целое собой.

Мне жаль потерь и больно от разлук,

но я не сожалею, оглянувшись,

о том далеком прошлом, где споткнувшись,

я будущее выронил из рук.

Сперва, резвясь на жизненном просторе,

словно молодость сама;

умнеем после первого же горя,

а после терпим горе от ума.

Ах, юность, юность! Ради юбки

самоотверженно и вдруг

душа кидается в поступки,

руководимые из брюк.

Живи светло и безрассудно,

поскольку в старости паскудной

под нас подсунутое судно –

помеха жизни безрассудной.

Эпохи крупных ослеплений

недолго тянутся на свете,

залившись кровью поколений,

рожденных жить в эпохи эти.

За плечами с пустым мешком,

только хлеб там неся и воду,

в жалком рубище и пешком

есть надежда найти свободу.

Ты пишешь мне, что все темно и плохо,

Все жалким стало, вянущим и слабым;

но, друг мой, не в ответе же эпоха

за то, что ты устал ходить по бабам.

Наша старость – это ноги в тепле,

это разум – но похмельный, обратный,

тише музыка и счет на столе,

а размер его – всегда неоплатный.

Азарт живых переживаний

подвержен таянью – увы! –

как пыл наивных упований,

как верность ветреной вдовы.

Когда время, годами шурша,

достигает границы своей,

на лице проступает душа,

и лицо освещается ей.

Есть люди, провалившие экзамен

житейских переплетов и контузий,

висят у них под мутными глазами

мешки из-под амбиций и иллюзий.

Не тужи, дружок, что прожил

ты свой век не в лучшем виде:

все про всех одно и то же

говорят на панихиде.

Я жизнь свою листал сегодня ночью,

в ней лучшие года ища пристрастно,

и видел несомненно и воочию,

что лучшие – когда я жил опасно.

Однажды на улице сердце прихватит,

наполнится звоном и тьмой голова,

и кто-то неловкий в несвежем халате

последние скажет пустые слова.