Стихи Игоря Губермана

Dr. Valery Edwabny, MD, Vienna, Austria - OB/GYN, Nutritional medicine, Alternative medicine, NuTron Test. German, English, Russian.

УВЫ, НО ИСТИНА – БЛУДНИЦА,

НИ С КЕМ ЕЙ ДОЛГО НЕ ЛЕЖИТСЯ

Цель жизни пониманью не дана

и недоступна мысли скоротечной;

даны лишь краски, звуки, письмена

и утоленье смутности сердечной.

Я охладел к научным книжкам

не потому, что стал ленив;

ученья корень горек слишком,

а плод, как правило, червив.

Вырастили вместе свет и мрак

атомного взрыва шампиньон;

Богу сатана совсем не враг,

а соавтор, друг и компаньон.

В цинично-ханжеском столетии

на всем цена и всюду сцена.

Но дом. Но женщина. Но дети.

Но запах сохнущего сена.

Укрывшись лозунгом и флагом,

не зная лени и сонливости,

зло покупает нас то благом,

то пустоцветом справедливости.

В прошлом были те же соль и мыло,

хлеб, вино и запах тополей;

в прошлом только будущее было

радужней, надежней и светлей.

Глубокая видна в природе связь,

основанная Божьей бухгалтерией:

материя от мысли родилась,

а мысль – от спекуляции материей.

Толпа естествоиспытателей

на тайны жизни пялит взоры,

а жизнь их шлет к ебене матери

сквозь их могучие приборы.

Смешно, как тужатся мыслители –

то громогласно, то бесшумно –

забыв, что разум недействителен,

когда действительность безумна.

Власть и деньги, успех, революция,

слава, месть и любви осязаемость –

все мечты обо что-нибудь бьются,

и больнее всего – о сбываемость.

Прошли века, и мы заметили

природы двойственный урок:

когда порочны добродетели,

то добродетелен порок.

Дай голой правды нам, и только!

Нагую истину, да-да!

Но обе, женщины поскольку,

нагие лучше не всегда.

Дорога к истине заказана

не понимающим того,

что суть не просто глубже разума,

но вне возможностей его.

Язык искусства – не залог

общенья скорого и личного,

а лишь попытка. Диалог

немого и косноязычного.

Чем долее наука отмечает

познания успехи сумасшедшие,

тем более колеблясь отвечает,

куда от нас ушли уже ушедшие.

Смущает зря крылатая цитата

юнца, который рифмами влеком:

поэзия должна быть глуповата,

но автор быть не должен мудаком.

По будущему мысленно скитаясь

и дали различая понемногу,

я вижу, как старательный китаец

для негра ставит в Туле синангогу.

Как сдоба пышет злоба дня,

и нет ее прекрасней;

а год спустя глядишь – херня,

притом на постном масле.

Очень дальняя дорога

всех равняет без различия:

как бердичевцам до Бога,

так и Богу до Бердичева.

Устарел язык Эзопа,

стал прозрачен, как струя,

отовсюду светит зопа,

и не скроешь ни фуя.

Поэзия – нет дела бесполезней

в житейской деловитой круговерти,

но все, что не исполнено поэзии,

бесследно исчезает после смерти.

Как ни торжествуют зло и свинство,

а надежды теплятся, упорны:

мир спасет святое триединство

образа, гармонии и формы.

Покой и лень душе немыслимы,

Вся жизнь ее – отдача хлопотам

по кройке платья голым истинам,

раздетым разумом и опытом.

Должно быть потому на берегу

топчусь я в недоверии к судьбе,

что в тайне сам себя я берегу

от разочарования в себе.

На собственном горбу и на чужом

я вынянчил понятие простое:

бессмысленно идти на танк с ножом,

но если очень хочется, то стоит.

В духовной жизни я корыстен

и весь пронизан этим чувством:

всегда из двух возможных истин

влекусь я к той, что лучше бюстом.

Пролагатели новых путей

и творцы откровений бессмертных

производят обычно детей

столь же косных, насколько инертных.

Бежишь, почти что настигая,

пыхтишь в одежде лет и знаний,

хохочет истина нагая,

колыша смехом облик задний.

Прекрасна благодушная язвительность,

с которой в завихрениях истории

хохочет бесноватая действительность

над мудрым разумением теории.

В юности умы неосторожны,

знания не сковывает гений,

и лишь по невежеству возможны

птичии полеты обобщений.

Добро так часто неуклюже,

туманно, вяло, половинно,

что всюду делается хуже,

и люди зло винят безвинно.

Навеки в душе моей пятна

остались, как страха посев,

боюсь я всего, что бесплатно

и благостно равно для всех.

Наш ум и задница – товарищи,

хоть их союз не симметричен:

талант нуждается в седалище,

а жопе разум безразличен.

Два смысла в жизни – внутренний и внешний,

у внешнего – дела, семья, успех;

а внутренний – неясный и нездешний –

в ответственности каждого за всех.

Двадцатый век настолько обнажил

конструкции людской несовершенство,

что явно и надолго отложил

надежды на всеобщее блаженство.

Я чертей из тихого омута

знаю лично – страшны их лица;

в самой светлой душе есть комната,

где кромешная тьма клубится.

Наездник, не касавшийся коня,

соитие без общего огня,

дождями обойденная листва –

вот ум, когда в нем нету шутовства.

Подлинное чувство лаконично,

как пургой обветрившийся куст,

истинная страсть косноязычна,

и в постели жалок златоуст.

Признаться в этом странно мне,

поскольку мало в этом чести,

но я с собой наедине

глупей, чем если с кем-то вместе.

Духу погубительны условия

пафоса, почтения, холуйства;

истинные соки богословия –

ересь, атеизм и богохульство.

Только в мерзкой трясине по шею,

на непрочности зыбкого дна,

в буднях бедствий, тревог и лишений

чувство счастья дается сполна.

Наука в нас изменит все, что нужно,

и всех усовершенствует вполне,

мы станем добродетельно и дружно

блаженствовать – как мухи на гавне.

Живи и пой. Спешить не надо.

Природный тонок механизм:

любое зло – своим же ядом

свой отравляет организм.

Нашей творческой мысли затеи

неразрывны с дыханьем расплаты;

сотворяют огонь – прометеи,

применяют огонь – геростраты.

Вновь закат разметался пожаром –

это ангел на Божьем дворе

жжет охапку дневных наших жалоб.

А ночные он жжет на заре.

Владыка и кумир вселенской черни

с чарующей, волшебной простотой

убил фольклор, отнял досуг вечерний

и души нам полощет пустотой.

Высшая у жизни драгоценность –

дух незатухающих сомнений,

низменному ближе неизменность,

Богу – постоянство изменений.

Мудрость Бога учла заранее

пользу вечного единения:

где блаженствует змей познания,

там свирепствует червь сомнения.

Сегодня я далек от осуждений

промчавшейся по веку бури грозной,

эпоха грандиозных заблуждений

останется эпохой грандиозной.

Во всех делах, где ум успешливый

победу праздновать спешит,

он ловит грустный и усмешливый

взгляд затаившейся души.

На житейских внезапных экзаменах,

где решенья – крутые и спешные,

очень часто разумных и праведных

посрамляют безумцы и грешные.

Я чужд надменной укоризне,

весьма прекрасна жизнь того,

кто обретает смысл жизни

в напрасных поисках его.

Слова – лишь символы и знаки

того ручья с бездонным дном,

который в нас течет во мраке

и о совсем журчит ином.

Растут познания ступени,

и есть на каждой, как всегда,

и вечных двигателей тени,

и призрак Вечного Жида.

Наш век машину думать наловчил,

и мысли в ней густеют что ни час;

век скорости – ходить нас отучил;

век мысли надвигается на нас.

Нам глубь веков уже видна

неразличимою детально,

и лишь историку дана

возможность врать документально.

Чем у идеи вид проворней,

тем зорче бдительность во мне:

ведь у идей всегда есть корни,

а корни могут быть в гавне.

Всю жизнь готов дробить я камни,

пока семью кормить пригоден;

свобода вовсе не нужна мне,

но надо знать, что я свободен.

Науку развивая, мы спешим

к сиянию таких ее вершин,

что дряхлый мой сосед-гермафродит

на днях себе такого же родит.

В толпе прельстительных идей

и чистых мыслей благородных

полно пленительных блядей,

легко доступных, но бесплодных.

Нету в этой жизни виноватых,

тьма находит вдруг на государство,

и ликуют орды бесноватых,

и бессильно всякое лекарство.

Творчеству полезны тупики:

боли и бессилия ожог

разуму и страху вопреки

душу вынуждают на прыжок.

Мы тревожны, как зябкие зяблики,

жить уверенно нету в нас сил:

червь сомнения жил, видно, в яблоке,

что когда-то Адам надкусил.

Найдя предлог для диалога,

– Как ты сварил такой бульон? –

спрошу я вежливо у Бога.

– По пьянке, – грустно скажет Он.

Уйду навсегда в никуда и нигде,

а все, что копил и вынашивал,

миг отразится в текучей воде

проточного времени нашего.

О жизни за гробом забота

совсем не терзает меня;

вливаясь в извечное что-то,

уже это буду не я.