Стихи Игоря Губермана

Dr. Valery Edwabny, MD, Vienna, Austria - OB/GYN, Nutritional medicine, Alternative medicine, NuTron Test. German, English, Russian.

УЛУЧШИТЬ ЧЕЛОВЕКА НЕВОЗМОЖНО,

И МЫ ВЕЛИКОЛЕПНЫ БЕЗНАДЁЖНО

Угрюмый опыт долгих лет

врастанья в темноту –

моей души спинной хребет,

горбатый на свету.

Я живу, никого не виня,

не взывая к судам и расплатам,

много судей везде без меня,

и достойнее быть адвокатом.

Есть сутки – не выдумать гаже,

дурней, непробудней, темней,

а жизнь продолжается – даже

сквозь наши рыданья над ней.

Вампиров, упырей и вурдалаков

я вижу часто в комнате жилой,

и вкус у них повсюду одинаков:

душевное тепло и дух живой.

Насыщенная множеством затей,

покуда длится времени течение,

вся жизнь моя – защита от людей

и к ним же непрестанное влечение.

Всегда приходят в мир учителя,

несущие неслышный звон оков,

и тьмой от них питается земля,

и зло течёт из их учеников.

Играя соками и жиром

в корнях и семени,

объём и тяжесть правят миром

и дружат семьями.

Пристрастие к известным и великим

рождается из чувства не напрасного:

величие отбрасывает блики

на всякого случайного причастного.

Вдоль житейской выщербленной трассы

веет посреди и на обочинах

запах жизнедеятельной массы

прытких и натужно озабоченных.

Лепя людей, в большое зеркало

Бог на себя смотрел из тьмы,

и так оно Его коверкало,

что в результате вышли мы.

Поскольку в наших душах много свинства

и всяческой корысти примитивной,

любое коллективное единство

всегда чревато гнусью коллективной.

Подвержены мы горестными печалям

по некой очень мерзостной причине:

не радует нас то, что получаем,

а мучает, что недополучили.

Разбираться прилежно и слепо

в механизмах любви и вражды –

так же сложно и столь же нелепо,

как ходить по нужде без нужды.

Люди мелкие, люди великие

(люди средние тоже не реже) –

одичавшие хуже, чем дикие,

ибо злобой насыщены свежей.

Пошлось неоглядно бесконечна,

век она пронзает напролёт,

мы умрём, и нас она сердечно,

с тактом и со вкусом отпоёт.

В житейской озверелой суете

поскольку преуспеть не всем дано,

успеха добиваются лишь те,

кто будучи младенцем ел гавно.

Беда, что в наших душах воспалённых

всё время, разъедая их, кипит

то уксус от страстей неутолённых,

то желчь из нерастаявших обид.

По замыслу Бога порядок таков,

что теплится всякая живность,

и если уменьшить число дураков –

у них возрастает активность.

Нет сильнее терзающей горести,

жарче муки и боли острей,

чем огонь угрызения совести;

и ничто не проходит быстрей.

Всегда проистекают из того

конфузы человеческого множества,

что делается голосом его

крикливая нахрапистость ничтожества.

Несобранный, рассеянный и праздный,

газеты я с утра смотрю за чаем;

политика – предмет настолько грязный,

что мы её прохвостам поручаем.

По дебрям прессы свежей

скитаться я устал;

век разума забрезжил,

но так и не настал.

А вы – твердя, что нам уроками

не служит прошлое – неправы:

что раньше числилось пороками,

теперь – обыденные нравы.

Везде вокруг – шумиха, толкотня

и наглое всевластие порока;

отчество моё – внутри меня,

и нету в нём достойного пророка.

Я думаю, что Бог жесток, но точен,

и в судьбах даже самых чрезвычайных

количество заслуженных пощёчин

не меньше, чем количество случайных.

Я насмотрелся столько всякого,

что стал сильней себя любить;

на всей планете одинаково

умеют нас употребить.

По праху и по грязи тёк мой век,

и рабством и грехом отмечен путь,

не более я был, чем человек,

однако и не менее ничуть.

Днём кажется, что близких миллион

и с каждым есть связующая нить,

а вечером безмолвен телефон,

и нам по сути некому звонить.

Не ведая притворства, лжи и фальши,

без жалости, сомнений и стыда

от нас уходят дети много раньше,

чем из дому уходят навсегда.

Увы, сколь коротки мгновения

огня, игры и пирования;

на вдох любого упоения

есть выдох разочарования.

Есть люди – едва к ним зайдя на крыльцо,

я тут же прощаюсь легко;

в гостях – рубашонка, штаны и лицо,

а сам я – уже далеко.

Он душою и тёмен и нищ,

а игра его – светом лучится:

Божий дар неожидан, как прыщ –

и на жопе он может случиться.

По вечной жизни побратимы

и по изменчивой судьбе,

разбой и ложь непобедимы,

пока уверены в себе.

Ничуть не склонный к баловству

трепаться всуе о высоком,

неслышно корень поит соком

многословесную листву.

Случай неожиданен, как выстрел,

личность в этот миг видна до дна:

то, что из гранита выбьет искру,

выплеснет лишь брызги из гавна.

Что царь или вождь – это главный злодей,

придумали низкие лбы:

цари погубили не больше людей,

чем разного рода рабы.

Добреют и мягчают времена,

однако путь на свет совсем не прост,

в нас рабство посевает семена,

которые свобода гонит в рост.

Простая истина нагая

опасна тогам и котурнам:

осёл культуру постигая,

ослом становится культурным.

У всех по замыслу Творца –

своя ума и духа зона,

житейский опыт мудреца –

иной, чем опыт мудозвона.

Как бы счастье вокруг ни плясало,

приглашая на вальс и канкан,

а бесплатно в судьбе только сало,

заряжаемое в капкан.

Мир бизнеса разумен и толков,

художнику даёт он пить и есть;

причина поклонения волков –

в боязни пропустить благую весть.

Рассудок мой всегда стоит на страже,

поскольку – нет числа таким примерам –

есть люди столь бездарные, что даже

пытаются чужим ебаться хером.

Паскудство проступает из паскуды

под самым незначительным нажимом;

хоть равно все мы Божии сосуды,

но разница – в залитом содержимом.

К игре в рубаху-парня-обаяшку

не все мои знакомые годны:

едва раскроют душу нараспашку,

как мерзкие волосики видны.

В мире царствуют вездесущие,

жарко щерящие пасть

власть имевшие, власть имущие

и хотящие эту власть.

От уксуса совести чахнут

кто грабит и крадет убого,

но деньги нисколько не пахнут,

когда их достаточно много.

Счастлив муж без боли и печали,

друг удачи всюду и всегда,

чьё чело вовек не омрачали

тени долга, чести и стыда.

Много начерно, то есть в чернилах

было чёрного людям предвидено,

но никто сочинить был не в силах

то, что век наш явил нам обыденно.

Не стоит на друзей смотреть сурово

и сдержанность лелеять как профессию:

нечаянное ласковое слово

излечивает скрытую депрессию.

Удачу близко видя, шёл я мимо,

не разумом, а нюхом ощутив

текущее за ней неуловимо

зловоние блестящих перспектив.

Шальная от порывов скороспелых,

душа непредсказуемо сложна,

поэтому в расчисленных пределах

неволя безусловно ей нужна.

В какой ни варишься среде,

азарт апломба так неистов,

что не укрыть себя нигде

от саблезубых гуманистов.

Я лишь от тех не жду хорошего,

в ком видно сразу по лицу,

что душу дьяволу задёшево

продал со скидкой на гнильцу.

Нелепым парадоксом озабочен

я в тёмных ощущениях моих:

боюсь я чистых праведников очень

и хочется грешить, увидя их.

Я не был отщепенец и изгой,

во всё играл со всеми наравне,

но был неуловимо я другой,

и в тягость это было только мне.

Хоть у века дорога крута,

но невольно по ней мы влекомы;

нас могла бы спасти доброта,

только мы очень мало знакомы.

Незримый, невесомый, эфемерный –

обманчив дух вульгарной простоты:

способно вызвать взрыв неимоверный

давление душевной пустоты.

Любой народ разнообразен

во всём хорошем и дурном,

то жемчуг выплеснет из грязи,

то душу вымажет гавном.

Устройство мира столь непросто,

что смотришь с горестью сиротства,

как истекает от прохвоста

спокойствие и превосходство.

Вражда развивает мой опыт,

а лесть меня сил бы лишила,

хотя с точки зрения жопы

прятнее мыло, чем шило.

Жестоки с нами дети, но заметим,

что далее на свет родятся внуки,

а внуки – это кара нашим детям

за нами перенесенные муки.

Ученье свет, а неучение –

потёмки, косность и рутина;

из этой мысли исключение –

образование кретина.

Мы живём то в беде, то в засранстве,

мы туманим надеждами взор,

роль Мессии витает в пространстве,

но актёры – то срам, то позор.

Есть запахи у каждого лица,

и пахнуть по-иному нет возможности,

свой запах у плута, у подлеца,

у глупости, у страха, у надёжности.

У времени всегда есть обстоятельства

и связная логическая нить,

чтоб можно было низкое предательство

высокими словами объяснить.

Нету вкрадчивей, нету сочней,

согревающей, словно вино,

нет кислотней и нет щелочней,

агрессивней среды, чем гавно.

Владея к наслаждению ключом,

я славы и успеха не искал:

в погоне за прожекторным лучом

меняется улыбка на оскал.

Есть на свете странные мужчины:

вовсе не сочатся злом и ядом,

только духом дикой мертвечины

веет ниоткуда с ними рядом.

Я, дружа по жизни с разным сбродом,

знал от паханов до низкой челяди;

самым омерзительным народом

были образованные нелюди.

Очень зябко – про нечто, что вечно,

вдруг подумать в сомнении честном:

глас народа – глас Божий, конечно,

только пахнет общественным местом.

Наша разность –

не в мечтаниях бесплотных,

не в культуре и не в туфлях на ногах;

человека отличает от животных

постоянная забота о деньгах.

От выпивки в нас тает дух сиротства,

на время растворяясь в наслаждении,

вино в мужчине будит благородство

и память о мужском происхождении.

Какие цепи мы ни сбросим,

нам только делается хуже,

свою тюрьму внутри мы носим,

и клетка вовсе не снаружи.

Друг мой бедный, дитя современности,

суеты и расчёта клубок,

знает цену, не чувствуя ценности,

отчего одинок и убог.

Все книги об истории – поток,

печальным утешением текущий,

что век наш не беспочвенно жесток,

а просто развивает предыдущий.

Всегда в разговорах и спорах

по самым случайным вопросам

есть люди, мышленье которых

запор сочетает с поносом.

Свободу я ношу в себе,

а внешне – тих я и неловок

в демократической борьбе

несчётных банд и группировок.

Хотя повсюду царствует жлобство,

есть личная заветная округа,

есть будничного быта волшебство

и счастье от познания друг друга.

Мы сразу простимся с заботами

и станем тонуть в наслаждении,

когда мудрецы с идиотами

сойдутся в едином суждении.

У нас весьма различны свойства,

но есть одно у всех подряд:

Господь нам дал самодовольство,

чтоб мы не тратились на яд.

Всегда стремились люди страстно

куда попало вон из темени

в пустой надежде, что пространство

освобождает нас от времени.

Умеренность, лекарства и диета,

замашка опасаться и дрожать –

способны человека сжить со света

и заживо в покойниках держать.

Так Земля безнадежно кругла

получилась под Божьей рукой,

что на свете не сыщешь угла,

чтоб найти там душевный покой.

Толпа людей – живое существо:

и разум есть, и дух, и ток по нервам,

и даже очень видно вещество,

которое всегда всплывает первым.

Бал жизни всюду правит стая,

где каждый занят личной гонкой,

расчёт и блядство сочетая

в душе возвышенной и тонкой.

Незримая душевная ущербность

рождает неосознанную прыть,

питая ненасытную потребность

себя заметным козырем покрыть.

Когда к публичной славе тянет личность,

то всей своей судьбой по совокупности

персона эта платит за публичность

публичной репутацией доступности.

Ты был и есть в моей судьбе,

хоть был общенья срок недолог;

я написал бы о тебе,

но жалко – я не гельминтолог.

Не только воевали и злословили

в течение столетия активного,

ещё всего мы много наготовили

и для самоубийства коллективного.

Я очень пожилой уже свидетель

того, что наши пафос и патетика

про нравственность, мораль и добродетель –

пустая, но полезная косметика.

Хотя, стремясь достигнуть и познать,

мы глупости творили временами,

всегда в нас было мужество признать

ошибки, совершённые не нами.

Дети, вырастающие возле

каждого седого поколения,

думая об истине и пользе,

травят нас без тени сожаления.

Являясь то открыто, то украдкой,

но в каждом – и святом и подлеце

сливаются на время жизни краткой

творец, вампир и вор в одном лице.

Всегда вокруг родившейся идеи,

сулящей или прибыль или власть,

немедленно клубятся прохиндеи,

стараясь потеснее к ней припасть.

Судить людей я не мастак,

поняв давным-давно:

Бог создал человека так,

что в людях есть гавно.

Враги мои, бедняги, нету дня,

чтоб я вас не задел, мелькая мимо;

не мучайтесь, увидевши меня:

я жив ещё, но это поправимо.

Должна воздать почёт и славу нам

толпа торгующих невежд:

между пеленками и саваном

мы снашиваем тьму одежд.

Мир нельзя изменить, нет резона проклясть,

можно только принять и одобрить,

утолить бытия воспалённую страсть

и собой эту землю удобрить.

Когда без сожалений и усилий

душа моя порхнёт за небосклон –

– Чего не шёл? – спрошу я у Мессии.

– Боялся там остаться, – скажет он.