| ПРИЧУДЛИВЕЕ НЕТ НА СВЕТЕ ПОВЕСТИ, |
| ЧЕМ ПОВЕСТЬ О ПРИЧУДАХ РУССКОЙ СОВЕСТИ |
| |
| |
| Имея, что друзьям сказать, |
| мы мыслим – значит существуем; |
| а кто зовет меня дерзать, |
| пускай кирпич расколет хуем. |
| |
| Питая к простоте вражду, |
| подвергнув каждый шаг учету, |
| мы даже малую нужду |
| справляем по большому счету. |
| |
| Без отчетливых ран и контузий |
| ныне всюду страдают без меры |
| инвалиды высоких иллюзий, |
| погорельцы надежды и веры. |
| |
| Мы жили по веку соседи, |
| уже потому не напрасно, |
| что к черному цвету трагедии |
| впервые прибавили красный. |
| |
| Протест вербует недовольных, |
| не разбирая их мотивов, |
| и потому в кружках подпольных |
| полно подонков и кретинов. |
| |
| Сперва полыхаем, как спичка, |
| а после жуем, что дают; |
| безвыходность, лень и привычка |
| приносят покой и уют. |
| |
| Везде так подло и кроваво, |
| что нет сомненья ни на грош: |
| святой в наш век имеет право |
| и на молчанье, и на ложь. |
| |
| Руководясь одним рассудком, |
| заметишь вряд ли, как не вдруг |
| душа срастается с желудком |
| и жопе делается друг. |
| |
| Сломав березу иль осину, |
| подумай – что оставишь сыну? |
| Что будет сын тогда ломать? |
| Остановись, ебена мать! |
| |
| От желчи мир изнемогает, |
| планета печенью больна, |
| гавно гавном гавно ругает, |
| не вылезая из гавна. |
| |
| Что тому, кого убили вчера, |
| от утехи, что его палачам |
| кофе кажется невкусным с утра |
| и не спится иногда по ночам? |
| |
| Огромен долг наш разным людям, |
| а близким – более других: |
| должны мы тем, кого мы любим, |
| уже за то, что любим их. |
| |
| Мы пустоту в себе однажды |
| вдруг странной чувствуем пропажей; |
| тоска по Богу – злая жажда, |
| творец кошмаров и миражей. |
| |
| Решив служить – дверьми не хлопай, |
| бранишь запой – тони в трудах; |
| нельзя одной и той же жопой |
| сидеть на встречных поездах. |
| |
| Засрав дворцы до вида хижин |
| и жизнь ценя как чью-то милость, |
| палач гуляет с тем, кто выжил, |
| и оба пьют за справедливость. |
| |
| Мы сладко и гнусно живем |
| среди бардака и парада, |
| нас греет холодным огнем |
| трагический юмор распада. |
| |
| Прекрасна чистая наивность |
| в том, кто еще не искушен, |
| но раз утративший невинность |
| уже наивностью смешон. |
| |
| Прельщаясь возникшей химерой, |
| мы пламенем жарко горим, |
| и вновь ослепляемся верой, |
| что ведаем то, что творим. |
| |
| Пока на свете нету средства |
| добро просеять, как зерно, |
| зло анонимно, безответственно, |
| повсюдно и растворено. |
| |
| Века несутся колесницей, |
| дымятся кровью рвы кювета, |
| вся тьма истории творится |
| руками, чающими света. |
| |
| Когда мила родная сторона, |
| которой возлелеян и воспитан, |
| то к ложке ежедневного гавна |
| относишься почти что с аппетитом. |
| |
| Раньше каждый бежал на подмогу, |
| если колокол звал вечевой; |
| отзовется сейчас на тревогу |
| только каждый пузырь мочевой. |
| |
| Скатав освободительное знамя, |
| тираноборцы пьянствуют уныло; |
| из искры возгореться может пламя, |
| но скучно высекать ее из мыла. |
| |
| Добро – это талант и ремесло |
| стерпеть и пораженья и потери; |
| добро, одолевающее зло, – |
| как Моцарт, отравляющий Сальери. |
| |
| Зло умело взвинчивает цену, |
| чтобы соблазнить нас первый раз, |
| а потом карает за измену |
| круче и страшней, чем за отказ. |
| |
| По обе стороны морали |
| добра и зла жрецы и жрицы |
| так безобразно много срали, |
| что скрыли контуры границы. |
| |
| Во мгле просветы светят куцые, |
| но небо в грязных тучах тонет; |
| как орган, требующий функции, |
| немая совесть наша стонет. |
| |
| Мне здесь любая боль знакома. |
| Близка любовь. Понятна злость. |
| Да, здесь я раб. Но здесь я дома. |
| А на свободе – чуждый гость. |
| |
| Мне, Господь, неудобно просить, |
| но, коль ясен Тебе человек, |
| помоги мне понять и простить |
| моих близких, друзей и коллег. |
| |
| Когда тонет родина в крови, |
| когда стынут стоны на устах, |
| те, кто распинался ей в любви, |
| не спешат повиснуть на крестах. |
| |
| Мораль – это не цепи, а игра, |
| где выбор – обязательней всего; |
| основа полноценности добра – |
| в свободе совершения его. |
| |
| Мне жалко тех, кто кровью обливаясь, |
| провел весь век в тоске чистосердечной, |
| звезду шестиконечную пытаясь |
| хоть как-то совместить с пятиконечной. |
| |
| Даже пьесы на краю, |
| даже несколько за краем |
| мы играем роль свою |
| даже тем, что не играем. |
| |
| Диспуты, дискуссии, дебаты |
| зря об этом длятся сотни лет, |
| ибо виноватых в мире нет, |
| потому что все мы виноваты. |
| |
| Безгрешность в чистом виде – шелуха, |
| от жизненного смысла холостая, |
| ведь нравственность, не знавшая греха – |
| всего лишь неудачливость простая. |
| |
| Нет! Совесть никогда и никому |
| смертельной не была, кто угрызался; |
| Иуда удавился потому, |
| что сребреник фальшивым оказался. |
| |
| Свобода – это право выбирать, |
| с душою лишь советуясь о плате, |
| что нам любить, за что нам умирать, |
| на что свою свечу нещадно тратить. |
| |
| Если не во всем, то уж во многом |
| (не были, не знали, не видали) |
| мы бы оправдались перед Богом; |
| жалко, что Он спросит нас едва ли. |
| |
| Сколько эмигрантов ночью синей |
| спорят, и до света свет не тухнет; |
| как они тоскуют по России, |
| сидя на своих московских кухнях! |
| |
| Сижу в гостях. Играю в этикет. |
| И думаю: забавная пора, |
| дворянской чести – выветрился след, |
| а барынь объявилось – до хера. |
| |
| Возможность лестью в душу влезть |
| никак нельзя назвать растлением, |
| мы бескорыстно ценим лесть |
| за совпаденье с нашим мнением. |
| |
| Хотя мы живем разнолико, |
| но все одинаково, то есть |
| сторонимся шума и крика, |
| боясь разбудить свою совесть. |
| |
| О тех, кто принял муки на кресте, |
| эпоха мемуарами богата, |
| и книга о любом таком Христе |
| имеет предисловие Пилата. |
| |
| В силу Божьего повеления, |
| чтобы мир изменялся в муках, |
| совесть каждого поколения |
| пробуждается лишь во внуках. |
| |
| В воздухе житейского пространства – |
| света непрерывная игра: |
| мир темней от каждого засранства |
| и светлей от каждого добра. |
| |
| Остыв от жара собственных страстей, |
| ослепнув от нагара низкой копоти, |
| преступно мы стремимся влить в детей |
| наш холод, настоявшийся на опыте. |
| |
| Рождаясь только в юных, он меж ними |
| скитается, скрываем и любим; |
| в России дух свободы анонимен |
| и только потому неистребим. |
| |
| Те, кто на жизнь в своей стране |
| взглянул со стороны, |
| живут отныне в стороне |
| от жизни их страны. |
| |
| О мужестве и мудрости молчания |
| читаю я всегда с душевной дрожью, |
| сполна деля и горечь и отчаянье |
| всех тех, кто утешался этой ложью. |
| |
| Пылко имитируя наивность, |
| но не ослабляя хватки прыткой, |
| ты похож на девичью невинность, |
| наскоро прихваченную ниткой. |
| |
| Свихнулась природа у нас в зоосаде |
| от липкого глаза лихих сторожей, |
| и стали расти безопасности ради |
| колючки вовнутрь у наших ежей. |
| |
| У зрелых развалин и дряхлых юнцов – |
| такое к покою стремление, |
| как будто свалилась усталость отцов |
| на рыхлых детей поколение. |
| |
| Душа российская немая |
| всемирным брезгует общением, |
| чужой язык воспринимая |
| со словарем и отвращением. |
| |
| Забавен русской жизни колорит, |
| сложившийся за несколько веков: |
| с Россией ее совесть говорит |
| посредством иностранных языков. |
| |
| Блажен тот муж, кто не случайно, |
| а в долгой умственной тщете |
| проникнет в душ российских тайну |
| и ахнет в этой пустоте. |
| |
| И спросит Бог: никем не ставший, |
| зачем ты жил? Что смех твой значит? |
| – Я утешал рабов уставших, – |
| отвечу я. И Бог заплачет. |
