| ВОЖДИ ДОРОЖЕ НАМ ВДВОЙНЕ, |
| КОГДА ОНИ УЖЕ В СТЕНЕ |
| |
| |
| Во всех промелькнувших веках |
| любимые публикой цезари |
| ее самою впопыхах |
| душили, топтали и резали. |
| Но публика это терпела, |
| и цезарей жарко любили, |
| поскольку за правое дело |
| всегда эти цезари были. |
| |
| Ни вверх не глядя, ни вперед, |
| сижу с друзьями-разгильдяями, |
| и наплевать нам, чья берет |
| в борьбе мерзавцев с негодяями. |
| |
| Пахан был дух и голос множества, |
| в нем воплотилось большинство; |
| он был великое ничтожество, |
| за что и вышел в божество. |
| |
| Люблю за честность нашу власть, |
| нигде столь честной не найду, |
| опасно только душу класть |
| у этой власти на виду. |
| |
| Сезонность матери-природы |
| на нашу суетность плюет, |
| и чем светлей рассвет свободы, |
| тем глуше сумерки ее. |
| |
| Напрасно мы стучимся лбом о стену, |
| пытаясь осветить свои потемки; |
| в безумии режимов есть система, |
| которую увидят лишь потомки. |
| |
| Гавно и золото кладут |
| в детишек наших тьма и свет, |
| а государство тут как тут, |
| и золотишка нет как нет. |
| |
| Полно парадоксов таится в природе, |
| и ясно один из них видится мне: |
| где сразу пекутся о целом народе, |
| там каждый отдельно – в кромешном гавне. |
| |
| Нам век не зря калечил души, |
| никто теперь не сомневается, |
| что мир нельзя ломать и рушить, |
| а в рай нельзя тащить за яйца. |
| |
| Как у тюрем, стоят часовые |
| у Кремля и посольских дворов; |
| пуще всех охраняет Россия |
| иностранцев, вождей и воров. |
| |
| Ждала спасителя Россия, |
| жила, тасуя фотографии, |
| и, наконец, пришел Мессия, |
| и не один, а в виде мафии. |
| |
| Без твердости наш климат все печален, |
| но где-то уже меряет мундир |
| директор мысли, творчества начальник, |
| душевных состояний командир. |
| |
| В канун своих безумий мир грустит, |
| и трепет нарождающейся дрожи |
| всех скульпторов по крови и кости |
| свирепым вдохновением тревожит. |
| |
| России посреди, в навечной дреме, |
| лежит ее растлитель и творец; |
| не будет никогда порядка в доме, |
| где есть не похороненный мертвец. |
| |
| Люблю отчизну я. А кто теперь не знает, |
| что истая любовь чревата муками? |
| И родина мне щедро изменяет |
| с подонками, проховостами и суками. |
| |
| В нашей жизни есть кулисы, |
| а за ними – свой мирок, |
| там общественные крысы |
| жрут общественный пирог. |
| |
| Тираны, деспоты, сатрапы |
| и их безжалостные слуги |
| в быту – заботливые папы |
| и мягкотелые супруги. |
| |
| Сбылись грезы Ильича, |
| он лежит, откинув тапочки, |
| но горит его свеча: |
| всем и всюду все до лампочки. |
| |
| Я верю в совесть, сердце, честь |
| любых властей земных. |
| Я верю, что русалки есть, |
| и верю в домовых. |
| |
| Сын учителя, гений плюгавый – |
| уголовный режим изобрел, |
| а покрыл его кровью и славой – |
| сын сапожника, горный орел. |
| |
| В России так нелепо все смешалось, |
| и столько обратилось в мертвый прах, |
| что гнев иссяк. Осталась только жалость. |
| Презрение. И неизбывный страх. |
| |
| Россия тягостно инертна |
| в азартных играх тьмы со светом, |
| и воздается лишь посмертно |
| ее убийцам и поэтам. |
| |
| Какая из меня опора власти? |
| Обрезан, образован и брезглив. |
| Отчасти я поэтому и счастлив, |
| но именно поэтому – пуглив. |
| |
| Наши мысли и дела – белее снега, |
| даже сажа наша девственно бела; |
| только зря наша российская телега |
| лошадей своих слегка обогнала. |
| |
| Духовная основа русской мощи |
| и веры, нрав которой так неистов, – |
| святыней почитаемые мощи |
| крупнейшего в России атеиста. |
| |
| В рекордно краткий срок моя страна |
| достигла без труда и принуждения |
| махрового цветения гавна, |
| заложенного в каждом от рождения. |
| |
| Система на страхе и крови, |
| на лжи и на нервах издерганных |
| сама себе гибель готовит |
| от рака в карательных органах. |
| |
| Еще настолько близко к смерти |
| мы не бывали, друг и брат. |
| Герой-стратег наш глобус вертит, |
| а сокращенно – Герострат. |
| |
| То ли такова их душ игра, |
| то ли в этом видя к цели средство, |
| очень любят пыток мастера |
| с жертвой похотливое кокетство. |
| |
| Из гущи кишения мышьего, |
| из нашего времени тошного |
| глядится светло и возвышенно |
| героика хищного прошлого. |
| |
| Нет, нескоро праздновать я буду |
| воли и покоя светлый час; |
| тлеющий фашизм остался всюду, |
| где вчера пылающий погас. |
| |
| Нет, я не лидер, не трибун, |
| с толпой взаимно мы прохладны; |
| те, кто рожден вести табун, |
| должны быть сами очень стадны. |
| |
| Чувствуя нутром, не глядя в лица, |
| пряча отношение свое, |
| власть боится тех, кто не боится |
| и не любит любящих ее. |
| |
| Господи, в интимном разговоре |
| дерзкие прости мои слова: |
| сладость утопических теорий – |
| пробуй Ты на авторах сперва. |
| |
| Ох, и смутно сегодня в отчизне: |
| сыро, грязь, темнота, кривотолки; |
| и вспухают удавами слизни, |
| и по-лисьи к ним ластятся волки. |
| |
| Должно быть, очень плохо я воспитан, |
| что, грубо нарушая все приличия, |
| не вижу в русском рабстве неумытом |
| ни избранности признак, ни величия. |
| |
| В первый тот субботник, что давно |
| датой стал во всех календарях, |
| бережно Ильич носил бревно, |
| спиленное в первых лагерях. |
| |
| Не в том беда, что наглой челяди |
| доступен жирный ананас, |
| а том, что это манит в нелюди |
| детей, растущих возле нас. |
| |
| Для всех у нас отыщется работа, |
| всегда в России требуются руки, |
| так насухо мы высушим болота, |
| что мучаться в пустынях будут внуки. |
| |
| Лишь воздуха довольно колыхания, |
| чтоб тут же ощутить неподалеку |
| наличие зловонного дыхания, |
| присущего всевидящему оку. |
| |
| Я часто вижу, что приятелям |
| уже не верится, что где-то |
| есть жизнь, где лгать – не обязательно, |
| и даже глупо делать это. |
| |
| Я, друг мой, в рабстве. Не печалься, |
| но каждый день зависит мой |
| от гармоничности начальства |
| с желудком, жопой и женой. |
| |
| Есть явное, яркое сходство |
| у бравых моих командиров: |
| густой аромат благородства |
| сочится из ихних мундиров. |
| |
| К начальству нет во мне симпатий, |
| но я ценю в нем беспристрастно |
| талант утробных восприятий |
| всего, что живостью опасно. |
| |
| Можно в чем угодно убедить |
| целую страну наверняка, |
| если дух и разум повредить |
| с помощью печатного станка. |
| |
| Смотрю, что творят печенеги, |
| и думаю: счастье для нации, |
| что русской культуры побеги |
| отчасти растут в эмиграции. |
| |
| Висит от юга волосатого |
| до лысой тундры ледяной |
| тень незабвенного усатого |
| над заколдованной страной. |
| |
| Кошмарней лютых чужеземцев |
| прошлись по русскому двору |
| убийцы с душами младенцев |
| и страстью к свету и добру. |
| |
| Если в мизерном составе |
| чувство чести и стыда |
| влить вождям, то страх представить |
| их мучения тогда. |
| |
| Теперь любая революция |
| легко прогнозу поддается: |
| где жгут Шекспира и Конфуция, |
| надежда срамом обернется. |
| |
| Себя зачислить в Стены Плача |
| должна Кремлевская стена: |
| судьбы российской неудача – |
| на ней евреев имена. |
| |
| Где вся держава – вор на воре, |
| и ворон ворону не враг, |
| мечта о Боге-прокуроре |
| уныло пялится во мрак. |
| |
| Египет зарыдал бы, аплодируя, |
| увидев, что выделывает скиф: |
| мы создали, вождя мумифицируя, |
| одновременно мумию и миф. |
| |
| Развивается мир по спирали, |
| круг за кругом идут чередой, |
| мы сегодня по части морали – |
| над закатной монгольской ордой. |
| |
| Добро и справедливость. |
| Вновь и вновь |
| за царство этой призрачной четы |
| готовы проливать чужую кровь |
| романтики обосранной мечты. |
